Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

К Астафьеву в Быковку.
Валентин Курбатов.

(Все фотографии сделаны автором сайта)

Я ещё только собирался в Чусовой, а уж добрые люди, к кому я собирался, сказали, что сразу поедем в астафьевскую Быковку.
Я было засомневался. Хватит ли сил – приеду поздним вечером, намаюсь в поезде за двое-то суток от Пскова, а уж ранним утром опять в поезд и обратно к Перми. Но пока ещё и в окно глядел на Каму, Сылву, на родную тайгу в её октябрьской, теперь уже навсегда пушкинской красоте («уж роща отряхает последние листы с нагих своих ветвей…» – как это у него спокойно рядом: нагие, а вот ещё и последние листы), уже знал, что теперь пусть хоть наводнение и землетрясение, а поеду.

И был рад, что решился! Конечно, проспал (куда денешь разницу во времени и усталость?), летел к электричке, перемахивая ступени, держась за сердце, подныривая под товарный состав на соседнем пути, чтобы успеть вскочить в первый вагон. Успел! И сердце не разорвалось. Оно ещё было нужно, чтобы прожить этот день с Виктором Петровичем.

И как же он был прекрасен – этот день!

На воде (мои спутники, знававшие Виктора Петровича, чусовлянин Владимир Маслянка и лысьвенец Геннадий Вершинин сняли для переправы через Сылву моторную лодку) еще было холодно и неприютно. И небо ещё было стылое. А уж как вышли на Быковскую тропу, потеплело. И даже посветлело от лиственниц, озаряющих сырой и как будто брошенный лес, каким он всегда кажется поздней осенью. Тропинка была запущена, но неутомима. И через какой-нибудь час ходу в безопасной крапиве в рост, рубиновых стеклянных шиповниках, изумрудных хвощах и седых кипреях, мы уже увидели пасеку (вряд ли ту, на которой заправлял астафьевский знакомец Толя-пасечник – спросить было не у кого) и живописный (отчасти поневоле из-за бедных пристроек) дом с верандой, застеклённой так щедро, что хотелось думать, что это мастерская кого-то из пермских живописцев.

Вид на пасеку

Но хозяином оказался бывший тренер по баскетболу Анатолий Алексеевич Борисов. Правда, до него здесь действительно жили художники.

Пасечник

Он успел похвалиться, что вон там, на горе, жил Астафьев, и видно было, как ему не хочется нас отпускать.

В правой части снимка видны дома Быковки

И он торопил нас обратно, обещая «сварить кипятку в мундире». Но нам не терпелось туда, где стояла некогда изба Виктора Петровича. И мы по новому мосту, строенному как видно «помочью», миром тех немногих людей без особенного опыта, кто летами собирается здесь и по-неволе пересекает реку – мост был уж очень неказист и непрочен, устремились через Быковку вверх, отметив в сторонке и старый мост в три бревна с перильцем в жердь. Ну, а мы уж по этому, шаткому, но зато широкому, перекрытому посередине чьими-то согнутыми артритом старыми железными воротами, так что легко было пошутить, что мост этот ночами разводится, чтобы могли пройти суда.

Мост через речку

А первым нас встречал на холме крест, ставленный здесь некогда Геннадием Вершининым в память о спалённой (не со зла, а от обычной скуки) избе Виктора Петровича. Чья-то добрая рука окопала крест и посадила астры, но это не утешило.

Памятный крест Астафьеву В.П.

За бывшей избой ещё сияла любимая Виктором Петровичем лиственница, но само пожарище уже затянулось кустами, кипреем, и его почти «не прочитаешь». И я бы, пожалуй, мимо прошёл, но товарищи мои всё здесь знали и торопились показать баньку Виктора Петровича, такую маленькую, что в ней и Марья Семёновна разогнуться не могла, не то что Виктор Петрович.

Банька Астафьева

Хотя какая уж банька – реденькая крыша рассыпалась, взялась мхом, дверей давно нет. Но гвозди держат её ещё ручные, «домашние», кованые – стара матушка. И верно, вёснами так же заливаются за ней помнящие Виктора Петровича соловьи, печалясь без благодарного слушателя, и привычно дёргает в травах коростель в надежде, что ему ещё перепадёт фраза-другая в письмах Виктора Петровича к Александру Николаевичу Макарову.

Письма эти сейчас (они изданы Геннадием Сапроновым в книге «Твердь и посох») – настоящий памятник Быковке. И по ним можно узнать и тихие осенние леса, и жизнь реки, и зимние звёзды, на которые он выходил смотреть, когда приезжал, скажем, в январе 1967 года и день за днём писал своему другу одно долгое письмо (оказии всё равно не было – не пошлёшь). Как вообще обстоятельны и старинно подробны были письма обоих!

Ну, Виктор-то Петрович понятно. Синие вечера долги, керосину хватает (не было тогда электричества, а теперь есть да светить некому), поневоле всех местных рябчиков помянешь, кого убил и кого упустил, и всех хариусов, и всякого, кого в окно увидишь – бабу Дашу,Паруню. Но и Александр Николаевич в Москве тоже бумаги и времени не жалел – так они любили своё дело и друг друга. Оно конечно, когда Марья Семёновна рядом хлопочет или папа Пётр Павлович вздыхает, письма покороче, а так – рассказ и рассказ.

Как долгое письмо 29 июня 1967 года, в котором Виктор Петрович по-дробно вспоминает, как «вырос в писателя», как беспризорничал в Игарке и «лез из кожи» навстречу благодарному вниманию Игнатия Рождественскогои как сочинил своё первое «Васюткино озеро». И я только вздохну, увидев, что и письмо к нему Александра Николаевича мечено тем же 29-м июня 1967 года – так они любяще бились навстречу друг другу сердцем. И опять, как при первом чтении, особенно остро переживу здесь его последнее письмо Макарову 23 ноября 1967 года, в котором он напишет, как в три дня вышла у него из-под пера «Пастушка». Не ел, не спал и очнулся только с последней точкой в выстывшей избе и с ликующим криком «Гр-р-роми захватчиков, ребята!» полетел затоплять. Но Александр Николаевич уже не прочтёт этого письма, когда назавтра Виктор Петрович приедет в Пермь, на столе его будет ждать телеграмма о смерти друга, и она собьёт его ещё горевшее «Пастушкой» сердце влёт…

Покопались мы, конечно, и на пожарище, утащив с собой какие-то оплавленные пожаром пузырьки из-под лекарств, немедленно решив, что Виктора Петровича, хотя он предпочитал тогда лечиться, чем лечатся все русские мужики. Прихватили флакончики из-под духов (а это уж, конечно, Марьи Семёновны, хотя она тоже, пожалуй, только улыбнулась бы духам при тогдашнем-то быте). Стала бы она тащить такие пустяки в неподъёмном рюкзаке, где каждый сантиметр был рассчитан на питание Виктору Петровичу, детям, себе.

Но нам хотелось забыть, что кто-то жил здесь до Виктора Петровича и после него и считать всякую находку счасть-ем. А уж у креста вертелась в ногах молодого охотника молодая же лайка – чистый порох! Ни секунды на мес-те! Счастливое детство гнало её узнать всех и всему обрадоваться. Как было тотчас не вспомнить соседа Виктора Петровича охотника Леньку и астафьевского Спирьку, который разрывался от любви ко всем так, что от этой любви надо было спасаться бегством.

Но нас ждали племянник Паруни Юрий Воронов с женой Мариной, и мы торопились по «улице 25 октября», как извещал «спёртый» в городе и «для смеху» повешенный на пустой избе указатель. На двери из-бы компьютерный листок жёстким шрифтом предупреждал: «Господа, просим ничего тут не трогать, иначе из-под земли достанем и ноги повыдергаем». «Господа» чувствовали авторитетность угрозы, и оставленный на зиму дом стоял не тронутый.

А жилых-то изб, кажется, только и было, что новый дом Вороновых, приехав-ших из-за нас, да мужика, который, наверно ещё парнем, спас здесь чуть не утонувшую Марью Семёновну (мы его не видели). Ну, конечно, попировали малость. Как иначе – «за встречу!» да за Виктора Петровича! Покололи дрова для молодечества и даже поиграли в городки, который привёз с собой предусмотрительный Вершинин («Чё это в деревне и без городков?»). Никто не вышел посмотреть на нашу забаву. Некому было. И уже не верилось что при Викторе Петровиче здесь было шестнадцать домов.

Навестили мы с Вороновыми и место Паруниной избы. Помните рассказ Виктора Петровича об этой вели-кой в своей незаметности русской женщине из тех, которые, как писал Виктор Петрович, «всем должны, а им – никто», как распутинская Анна из «Последнего срока», как солженицынская Матрёна из «Матрёнина дво-ра». Да и раньше – не от века ли? – они держали русскую землю, как ещё в XIX веке потрясшая и европейского читателя тургеневская Лукерья из рассказа «Живы мощи».

Может быть, потому и умирает Быковка и померли другие несчётные русские деревни, что они только и держались в последнее время трудом, любовью и совестливостью этих мучениц, знать не знавших, что они мученицы. Поклонились ей от себя и Виктора Петровича. Вспомнили, что и она была Воронова и деревня на старых картах звалась Вороново. И то, что обживаются сейчас здесь Юрий и Марина Вороновы – радость и ободрение. Они ещё молоды, привезут сюда своих детей. Те привьются и, глядишь, «улица 25 октября» и впрямь станет улицей и Виктор Петрович поживёт здесь в благодарной памяти.

И власти пермские не забудут этой деревни, где родились светлейшие книги нашей литературы, где написаны не одна «Пастушка», а и «Монах в новых штанах» и «Где-то гремит война», и «Синие сумерки», и «Кража», и «Сашка Лебедев» и незабвенный рассказ «Ясным ли днём», и несчётные затеси, которые одни стоят того, чтобы воскресить избу, где явились они на спасение русского сердца и русского слова. …

Осенний день короток и мы, поклонившись кресту и пепелищу, кивнув пригорюнившейся и тоже словно хватающейся за нас «взглядом» бане, перебравшись старым мостком через речку Быковку, ещё провожаем-ся за деревню с Вороновыми, с Анатолием Борисовым, так и не отведав его «кипятка в мундире». И с поворота тропы, отобнимавшись, машем, машем новым знакомым, закатной Быковке, вершине астафьевской лист-венницы, которая, привстав на цыпочки, тоже глядит на нас на дорожку и уже родному небу над ней. Живи, матушка! Ухватывайся за память о Викторе Петровиче, за русское слово, как прежде за землю и держись, а мы ещё будем слетаться к тебе за любовью и светом.

ПСКОВ – БЫКОВКА